Телефоны для связи:
8-919-502-48-45
8-919-520-36-37
» » Возвращение (отрывок из повести «В одной из вятских деревень»)

Возвращение (отрывок из повести «В одной из вятских деревень»)

30 апрель 2010, Пятница
1 828
0
Какую-то первобытную, безотчетную тревогу нагнетал ветер предпоследней ночи марта этого безрадостного голодного военного года: выло в трубе, дребезжали вьюшки, тонко и плаксиво позвякивали под порывами тугих струй воздуха, стекла в рамах. Подслеповато мизюкала на столе коптилка.
 
На полатях, набегавших, нахныкавшись, настрадавшись от непрестанного чувства голода, угомонившись, спали младшие дети – Зина, Тамара, Аркаша, Петя. Самый старший сын, Геннадий, на фронте, и от него давно нет вестей. Писал в последнем треугольничке, что их воздушно-десантную бригаду готовят к переброске, а куда – неизвестно. Всё письмо было измарано черными линиями цензуры, но Федяша, дальний родственник и известный книгочей, все же многое и разобрал под этими черными, как ноябрьская ночь, линиями.
 
А на мужа, единственного, на всю жизнь венчанного, пришла похоронка – сложил ее Николай головушку на Калининском фронте. Нет больше слез, нет сил, и нет кажется и воли, чтоб жить дальше… А четыре кровиночки на полатях?! Кому их оставишь, на кого взвалишь заботу о них?
 
Володю, второго сына увезли на военный завод, в Сибирь. А всего-то ему 16 лет, и ростиком он не вышел – выглядит, как десятилетний. Писал: стоит за токарным станком на ящике, чтобы дотянуться до рукояток этого станка. Жалуется, что не высыпается, особенно не выносимы ночные смены: спрятался как-то от мастера в какой-то коморке под топчаном, чтобы хоть немного соснуть, так тот отыскал, вытащил оттуда, чуть не побил. Мог и бы и под суд отдать.
А Валю, старшую дочь вместе с соседкой Глашей, отправили на лесоза-готовки, и с тех пор, как канули – ни пены, ни пузырей. В лесу работка… кто не работал, не объяснишь – только на своей шкуре эту тяжесть можно испытать. А слова, они только слова, даже и самые правдивые и точные.
 
Непередаваемо тяжелы думы матери в этот вечер, в эту ночь, в эту нескончаемую войну: чем завтра накормить ребятенков – ведь растут! Чем топить печь – дрова на исходе (придется, видно, баню разбирать)… Во что одеть двух, что постарше – помощников? А младшим уж до лета на печи сидеть, до тепла, до травки. Нет слез. Сухи глаза.
 
Залегла в глубоких сугробах вятская деревушка, единственная и любимая для тех, кто здесь родился и рос, центр средоточия жизни, тепла, родительской заботы и ласки, и безразличная, безвестная для тех, кто никогда в ней не был и не слыхал о ней.
И вот к этой деревушке, в эту самую ночь, теряя последние силы пробивается двадцатилетний паренек, вчерашний солдат. Он уже не нужен фронту, как автомату отстрелянная гильза, как покалеченный снарядами, не подлежащий восстановлению танк.
Ветер рвет с головы парня ушанку, закручивает вокруг ног длинные полы шинели, мешает идти, залепляет мокрым снегом глаза. Нигде ни огонька, ни просвета, ни звука -  со всех сторон, только непроницаемая серая муть. Как страшно сбиться с переметенной наискось плотным снегом, дороги, уйти в сугробы, в сторону – тогда верный конец! Нестерпимо  ноет плохо зажив-шая рана на левой ноге, мучительно болит правая рука, которой нет, которая закопана у полевого госпиталя на волжском берегу. Как трудно продвигаться вперед, как непривычно сопротивляться диким порывам ветра, имея только одну руку.
- Ох, мама, мама, помоги – проносится ли в голове, произносят ли эти слова закоченевшие на ветру губы.
- Все, сейчас упаду, не встану больше!
 
То ли слезы, то ли тающий снег застилает глаза. Как трепещет молодое сердце, как жадно оно хочет жить, гнать по крепкому телу горячую кровь – ведь сердце это так мало еще поработало! Ведь оно еще не видело жизни, не падало в пропасть от безответной любви, не взлетало к звездам от любви взаимной.
- О, мама, мама – помоги!
 
Вдруг впереди и немного слева, мелькнул на долю секунды огонек. Может, он мелькал раньше, да глаза, защищающиеся от режущих ветра и снега, пропустили его краткий проблеск. Крепко зажмурился – наверное, показалось! Вновь открыл глаза с надеждой, но и с боязнью не увидеть этот тончайший лучик к спасению. Благослови тебя, чудо, он горит. Пусть прерывисто, слабо, неровно, но различить его можно, можно идти на него, значит, там изба, а в ней люди. Нет, теперь уж путаница неряшливой снежной пряжи не украдет у него этот свет!
 
…Потом он не мог вспомнить, как оказался на широкой лавке в маленькой бедной избе, но всегда с благодарностью вспоминал и ту лавку, и то оконце, заткнутое подушкой, и горбатую, низенькую старушку с высохшим темным лицом.
- Слава те, Исусе, очнулся жданой! – проворковала она, когда Геннадий открыл глаза. - А я уж напужалась, думала, не оживеешь.
- Где я? – спросил он севшим голосом, глядя на старуху запавшими глазами, темными и болезненно блестящими.
Старушка глянула на него со смешанным чувством сострадания, жалости, удивления, поднесла к его губам кружку с каким-то темным, крепко пахнущим питьем:
 
- Попей, жданой – божоной. В Саламатах ты, слыхал, поди, про экую деревню на Зуевской дороге. Сижу это я, пряду, и вдруг чую, кто-то на мосту скребется. Коптилку взяла, вышла – кому, думаю, старуха понадобилась? А ты лежишь на лесенках, ногами перебираешь, а вызняться-то и не можешь. Я гляжу, что мне не сладить, не затащить тебя в избу – стара уж, да и увечна сызмальства. Сбегала к соседке, разбудила ее – вместе-то мы и втащили тебя да и на лавку определили. Надо бы на печь, да поняли, что не сдюжим. Поглядели мы на тебя – молоденький совсем, в военном, поняли, что домой с войны идешь. Весь уповод хожу, шебунькаю, а ты хоть бы что – спишь и спишь, шибко намаялся.
 
Старуха отошла к печке погремела там незамысловатой посудой и принесла в блюде паренку. Знакомая с детства еда!
- На, жданой, замори червячка. Спросить хочу, отколь и куды направля-ешься в экую погодицу. Правда, сегодня поутихло.
- Из госпиталя я, бабушка. С Урала домой добираюсь. Поезд пришел в Зуевку, на вокзале там потолкался, поспрашивал – ни попутчиков, ни знако-мых не нашел, вот и решил идти пешком. Уж больно домой хочется.
Он назвал деревню и район, в котором она находится – это никак не меньше ста километров от станции.
- С самой Зуевки? – воскликнула старуха. - Да в эдакую падеру шел, да после госпиталя! Ну, парнечок, кто-то крепко за тебя молится.
 
Отлежался он тогда у той доброй старушки и через день, рано утром отправился дальше к родному дому, к семье, к матери, которая и не думала и не гадала, как близко ее старший сын.
Непогода утихомирилась, стало тихо, светло, прозрачно и очень весело на апрельской улице. Вот и увидел родные места… И не надеялся, что будет снова дышать эти воздухом, когда лопнула рядом мина, когда, истекая кро-вью, выходил к санбату, когда ожидал в полубеспамятстве своей очереди в операционную палатку, когда под бомбежкой, по кипящей воде переправля-ли на плоту через Волгу.
 
И вот они, родные места. С увала на увал петляет расхлябанная, синеватая дорога, ярко светит солнце, так бесстыдно-радостно сияет после метелей, и наплевать ему, что где-то идет война, гибнут люди, молодые и старые, и даже дети. Светит оно, греет тающие сугробы, нежно зазеленевший лес, вих-лястую дорогу, белые веретена берез и одинокую, такую маленькую фигуру среди этого огромного весеннего великолепия.
____

Логеевна сделала все вечерние домашние дела, прилегла рядом с младшим, двухгодовалым Петей, который родился уже после того, как Николай ушел на фронт. Когда прощались, наказывал назвать, если родится парень, в честь деда Петруши.
- Будет еще один петрушонок!
В деревне братьев Николая Петровича, его самого, и уже внуков – звали петрушонками.
Долго не идет сон, долго он не может укутать в облегчающее забвение усталую душу. Прошлое, в котором ее Коля был молодым, веселым, крутобровым, очень красивым, обступает со всех сторон…
Вдруг какой-то посторонний звук прервал воспоминания.
Логеевна прислушалась: да ведь это кто-то стучит в дверь. В такой позд-ний час, в такую темь. Сердце отчего-то покатилось, замерло, потом заби-лось, наверное, с утроенной силой, даже стало трудно дышать. Логеевна, путаясь в одеяле, сбросила его на спящих детей, спустилась с печи. Наощупь нашла коптилку, засветила ее и вышла из избы через мост в ограду, к вход-ной двери во влажную, прохладную темень.
Подошла к дверям, замкнутым на засов – крепкую жердину, просунутую в железные скобы.
- Кто там? – спросила, то ли с испугом, то ли с надеждой.
- Мама, это я, - послышалось из-за дверей.
- О, Господи, Царица небесная, сыночек! – прошептала онемевшими губами Логеевна, вытаскивая засов, длинный и тяжелый.
Справившись, наконец, с засовом, открыла дверь навстречу сыну. Обняла… и больно отдалось в сердце: что-то не то, что-то не так в фигуре ее ши-рокоплечего, статного силача-сына. Господи, да ведь под ее левой рукой, не прощупывается, отсутствует рука сына. Правая рука! Так вот, значит, что…
В неясном, колыхающемся свете коптилки 20-летний ее первенец выглядит на все 30. Худой, под глазами залегли глубокие тени, от крыльев носа к уголкам губ прянули преждевременные морщины. Скорбное, измученное страданиями лицо только отдаленно напоминает ее красивого круглолицего сына, каким он был до армии.
- Ну, вот мама, я и отвоевался подчистую. Теперь уж в никакую часть непригоден, - глухо произнес незнакомым грубым голосом.
Логеевна смотрит на сына с радостью: жив! С болью – изранен, искалечен, без правой руки-работницы. И в этой радости и боли не может понять, что же в облике сына ее тревожит, беспокоит, настораживает. В то же время в напряженном мозгу пролетает: чем накормить кровиночку с дальней дороги, чтоб он сразу почувствовал, что он дома, у родной матушки. Чем угостить? Чем приветить?
- Сыночек, да чего ж ты не сообщил, что едешь? Я уж чего-нибудь и раздобыла для такой встречи. Сглатывая слезы досады, Логеевна достала из загнетки четыре печеных картошины, припасенные на утро для вечно голодных детей, положила на стол перед сыном, налила молока:
- Хлебца-то нет, давно уж забыли какой он на вкус. Да и картошку даю с выдачи, не досыта – на семена пасу. Ладно, хоть Синичка отелилась порань-ше – теленочка отсадим, молочка будет побольше, хорошее подспорье. Доживем до травы.
В окне начало светлеть, вот и ночь, принесшая такую радость, на исходе. Мать внимательно смотрит на сына – в свете зарождающегося дня черты родного лица смягчаются, делаются тоньше, понятнее, ближе.
- На отца-то, сынок, похоронку принесли. Бронь ведь у него была – можно бы было возле семьи остаться, экая орава! Нет, пошел в райком, потребовал, чтоб сняли эту бронь. Совестно, говорил, дома сидеть, когда мальчишки, пороху не нюхавшие, воюют. Ушел, осиротил нас. А я глаза не осушиваю – извелась вся - как робенков вызнимать станем?
Что скажет он ей в утешение? Самому надо как-то применяться к жизни с одной рукой. Тут и с двумя не знаешь, как прожить. Разве только то ска-зать, что не у них одних, не у нее одной такая невосполнимая утрата.
…Не у не одной, не у них одних… Да, конечно, но думается все же о своем – как иначе, так уж устроен человек, что ему его горе кажется самым больным, самым непоправимым, самым большим.
Все это понимает сын, повзрослевший на войне, кажется на целую жизнь.
- Ничего, мама, как-нибудь выкарабкаемся. Видишь, живой, на своих ногах. Буду помогать, как только научусь управляться левухой. Видела бы ты, мама, какие у нас в госпитале были! Да они бы за счастье посчитали быть такими, как я.
Что ответит на эти бодрые слова мать? Мать, которая помнит его полу-метровым, беспомощным, беспорядочно двигающим ручками, ножками, то кряхтящим негромко, то кричащим требовательно, широко открывая трогательный ротик. А сейчас вон как говорит: видела бы ты, мама. А мама не хо-чет видеть неведомых ей парней – что ей до них? Вот он, ее кровиночка, ушел в армию при руках, ногах, широкоплечий, сильный, а сейчас как подбитая птица!
 - Ну, ладно, сынок, иди-ка отдыхай: ноженьки сбил, сердце надсадил, а дома и стены помогают, а дома и воздух лечит.
… Лежит вчерашний солдат в родной избе и после всего пережитого не верится, что он снова дома, что все здесь так же, несмотря на то, что он видел и испытал на войне, в этом сотворенном человеком аду.
Родные стены выступают из сумерек, знакомые предметы, на стене портрет отца…
А за стеной весна, апрель.
А до Победы еще далеко.

М. Котомцева
 
Календари тасуют числа,
Весна ломает зимний склеп,
Как много сложностей и смысла
В переплетениях судеб.

Кудрявою головкой Леля
Застыла тучка в вышине
Отец и мама уцелели
И с ними я на той войне.

И с нами сын мой, внук и внучка,
И драгоценная сестра
И под горой блестящий ключик,
И тополь с краешка двора.

И на проталине апреля
Вплываю в май, как на челне…
… Отец и мама уцелели
И… с ними мы на той войне.
М. Котомцева
Обсудить

Читайте также:

Новогодний выпуск "Ошланских ВЕСТЕЙ"
28 декабрь 2014, Воскресенье
Новогодний выпуск "Ошланских ВЕСТЕЙ"
СВЯТЫЕ МАТЕРИ РОССИИ
03 май 2020, Воскресенье
СВЯТЫЕ МАТЕРИ РОССИИ
9 мая - 65-лет ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ.
08 май 2010, Суббота
9 мая - 65-лет ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ.
Чирков Семен Николаевич
15 октябрь 2009, Четверг
Чирков Семен Николаевич
Ошланский сельский округ.
15 октябрь 2009, Четверг
Ошланский сельский округ.
Добавить комментарий
Комментарии (0)
Прокомментировать
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Мы в соцсетях
Войти через: